Поиск
100 лет
сто лет кричали рифмы на ветру
но не смогли собраться с силами на выход
нельзя из беглых верить никому
и поминать ни с кем из беглых лиха.
рассвет прикован к смертному одру
и даже ангел не придет проститься
нельзя из беглых верить никому
пусть даже и знакомые все лица.
но не смогли собраться с силами на выход
нельзя из беглых верить никому
и поминать ни с кем из беглых лиха.
рассвет прикован к смертному одру
и даже ангел не придет проститься
нельзя из беглых верить никому
пусть даже и знакомые все лица.
Честность
Без завтрака остались дети,
Нет денег, чтобы их кормить,
Больных чумой уже две трети,
В казне нет средств, чтобы лечить.
Рабы себе копают ямы,
Жилплощадь, строят, как никак,
Идут работы, скажем, вяло.
Кто виноват? Иван дурак!
Дрожат от злости духа скрепы,
Кругом фашисты и враги,
Угрозы Запада нелепы,
Не знают страха батраки.
Важнее цели только честность,
Она как лестница наверх.
И честным лишь подвластна вечность,
Соврать не даст мне Ротенберг.
Нет денег, чтобы их кормить,
Больных чумой уже две трети,
В казне нет средств, чтобы лечить.
Рабы себе копают ямы,
Жилплощадь, строят, как никак,
Идут работы, скажем, вяло.
Кто виноват? Иван дурак!
Дрожат от злости духа скрепы,
Кругом фашисты и враги,
Угрозы Запада нелепы,
Не знают страха батраки.
Важнее цели только честность,
Она как лестница наверх.
И честным лишь подвластна вечность,
Соврать не даст мне Ротенберг.
Не обвал
В руинах замок, но это не обвал,
А лишь испуг истошной нервной масти.
Никто из слуг еще не осознал
О том, чего же ждать от этой власти.
Хотя и так все ясно без прикрас,
С небес на землю суждено спуститься,
Вкусить Христа и совершить намаз,
И внемлить странным небылицам.
Столпов четыре, а пятый — это хвост,
Поймать его собаке не удастся.
И нет травы, как нет и папирос,
Осталось сесть и тихо обосраться.
А лишь испуг истошной нервной масти.
Никто из слуг еще не осознал
О том, чего же ждать от этой власти.
Хотя и так все ясно без прикрас,
С небес на землю суждено спуститься,
Вкусить Христа и совершить намаз,
И внемлить странным небылицам.
Столпов четыре, а пятый — это хвост,
Поймать его собаке не удастся.
И нет травы, как нет и папирос,
Осталось сесть и тихо обосраться.
Гадко
Не нужно думать долго,
Здесь это не в почете.
Живущие условно,
Как птицы в перелете.
И дни уходят в яму, — В невидимую бренность.
Дорога ведет прямо
В зловонную промежность.
Надежда умирает
И это, как не странно,
Гадалки нагадают,
Чтоб это стало тайной.
Совсем не жалко вздоха
И выдоха не жалко.
Еще не слишком плохо,
Лишь нестерпимо гадко.
Здесь это не в почете.
Живущие условно,
Как птицы в перелете.
И дни уходят в яму, — В невидимую бренность.
Дорога ведет прямо
В зловонную промежность.
Надежда умирает
И это, как не странно,
Гадалки нагадают,
Чтоб это стало тайной.
Совсем не жалко вздоха
И выдоха не жалко.
Еще не слишком плохо,
Лишь нестерпимо гадко.
Штатив
Ободранные стены, грязные полы,
В углу стоят иконы и ладаном коптит,
Старуха просит тихо ей подать воды,
А кто-то в коридоре стонет и вопит.
У каждого хирурга свой поди тариф:
Плевать на Гиппократа, все это — пустой треп,
Стоит в углу забытый поломанный штатив,
Заказывать пора у столяра уж гроб.
И лупит вонь по носу, аж по щеке слеза
Оставила свой след по трещинам бытия,
Когда зажжется свет раздастся вдруг гроза
И поглотит больных уж мать сыра земля.
В углу стоят иконы и ладаном коптит,
Старуха просит тихо ей подать воды,
А кто-то в коридоре стонет и вопит.
У каждого хирурга свой поди тариф:
Плевать на Гиппократа, все это — пустой треп,
Стоит в углу забытый поломанный штатив,
Заказывать пора у столяра уж гроб.
И лупит вонь по носу, аж по щеке слеза
Оставила свой след по трещинам бытия,
Когда зажжется свет раздастся вдруг гроза
И поглотит больных уж мать сыра земля.
О вреде злоупотреблений
Семнадцать зим, семнадцать лет
И вот настал момент веселья,
В дали мерцает дивный свет,
В глазах зрачки налились зельем.
Все закружилось, понеслось…
Всю ночь с чертями пил кривляясь,
Но вот застряла в горле кость,
Тебе в печаль, чертям — на радость.
Не помнишь, что ты пил и ел,
Но ты очнулся вдруг в больнице,
Стонал ты громко и кряхтел,
Просил сестру подать водицы.
А что случилось, что не так?
— У парня отказали почки…
Вчера ты был такой дурак,
Сегодня болен очень очень.
И вот настал момент веселья,
В дали мерцает дивный свет,
В глазах зрачки налились зельем.
Все закружилось, понеслось…
Всю ночь с чертями пил кривляясь,
Но вот застряла в горле кость,
Тебе в печаль, чертям — на радость.
Не помнишь, что ты пил и ел,
Но ты очнулся вдруг в больнице,
Стонал ты громко и кряхтел,
Просил сестру подать водицы.
А что случилось, что не так?
— У парня отказали почки…
Вчера ты был такой дурак,
Сегодня болен очень очень.
На бегу
Рожденный на бегу вдыхает запах меди,
Чтоб стать очередным рабом глухой тайги,
Черпая знания из таинств википеди
Лом вынимает из каменной груди.
Казенный дом, казенная столица
Курносых батраков сей проклятой земли,
И рыла не способны вновь превратиться в лица,
И им не привыкать к пинкам пустой возни.
Чтоб стать очередным рабом глухой тайги,
Черпая знания из таинств википеди
Лом вынимает из каменной груди.
Казенный дом, казенная столица
Курносых батраков сей проклятой земли,
И рыла не способны вновь превратиться в лица,
И им не привыкать к пинкам пустой возни.
Грустно и серьезно
Грустно и серьезно улыбались дети — Будущие клерки, банкиры и бомжи,
Уместился мир на бронзовой монете
И блестят в карманах детские ножи.
Каждого мужчину ждет во сне награда
В виде аденомы простатной госпожи,
Доктор сказал в морг, значит, так и надо,
Чтобы пирамиду с мертвецов сложить.
Неба не достигнут каменные стрелы,
Сила мимикрии в правильных словах,
Облако осыпет этот город мелом,
В сердце преисподней печи на дровах.
Уместился мир на бронзовой монете
И блестят в карманах детские ножи.
Каждого мужчину ждет во сне награда
В виде аденомы простатной госпожи,
Доктор сказал в морг, значит, так и надо,
Чтобы пирамиду с мертвецов сложить.
Неба не достигнут каменные стрелы,
Сила мимикрии в правильных словах,
Облако осыпет этот город мелом,
В сердце преисподней печи на дровах.
Так нужно
Свет мерилом снизошелся
На несущих тяжкий крест,
Среди всех один нашелся
Ростом с самый малый перст.
В шашки он привык рубиться,
Коль, точнее — в поддавки,
Если ночью он приснится
С дуру только не вопи.
Каждый хочет отличиться
В битве с демоном любви
И с инкубом порезвиться,
И с суккубом, черт возьми!
Коли грешен — секи руку,
Падай ниц и землю ешь.
Жизнь по совести — наука,
Крысы уж проели плешь.
Голубь — это только птица,
Хоть с хвостом, хоть без хвоста.
Завтра новый царь родится
Ростом менее перста.
Всех изловят незамужних
И посадят в монастырь,
Сверху молвили: «Так нужно,
Коль изволил поводырь».
На несущих тяжкий крест,
Среди всех один нашелся
Ростом с самый малый перст.
В шашки он привык рубиться,
Коль, точнее — в поддавки,
Если ночью он приснится
С дуру только не вопи.
Каждый хочет отличиться
В битве с демоном любви
И с инкубом порезвиться,
И с суккубом, черт возьми!
Коли грешен — секи руку,
Падай ниц и землю ешь.
Жизнь по совести — наука,
Крысы уж проели плешь.
Голубь — это только птица,
Хоть с хвостом, хоть без хвоста.
Завтра новый царь родится
Ростом менее перста.
Всех изловят незамужних
И посадят в монастырь,
Сверху молвили: «Так нужно,
Коль изволил поводырь».
© Работает на ...