Поиск
Безумцы верят в то, что говорят
Безумцы верят в то, что говорят,
Им нужно лишь до пасхи перебиться.
Старухи под прилавками кряхтят,
С продуктами нагнувшись чтоб проститься.
Надежда во Христе давно в петле
И при падении легко застыть в полете,
Добро глупцами спрятано в земле,
А ум страну покинул в самолете.
И веры здесь не будет никогда,
По сути, лишних здесь почти что половина,
Забудет всех студеная вода,
Ведь кровью эта писана картина.
И каждый день в припадке на кону,
Как скот, смотрящий на огонь из стойла.
Несчастные согласны на войну,
Лишь бы напиться до отвала пойла.
Им нужно лишь до пасхи перебиться.
Старухи под прилавками кряхтят,
С продуктами нагнувшись чтоб проститься.
Надежда во Христе давно в петле
И при падении легко застыть в полете,
Добро глупцами спрятано в земле,
А ум страну покинул в самолете.
И веры здесь не будет никогда,
По сути, лишних здесь почти что половина,
Забудет всех студеная вода,
Ведь кровью эта писана картина.
И каждый день в припадке на кону,
Как скот, смотрящий на огонь из стойла.
Несчастные согласны на войну,
Лишь бы напиться до отвала пойла.
Бледные поганки
Бледные поганки выползли на скатерть,
Чтоб достичь оргазма во огне сыпучих спор.
И воззвав истошно обернулась паперть,
А вокруг вороны и каменный забор.
Десять миль спускались белые собаки,
Повстречав на блюде цепь и конуру,
Пусть тиран закончит как шакал на плахе,
Окропив признание кровью поутру.
Пусть контужен болью вознесенный к небу,
Не придет на помощь старый казнокрад,
Стражники над чертом от рождения слепы,
С каждым вздохом ближе к слабоумным ад.
Чтоб достичь оргазма во огне сыпучих спор.
И воззвав истошно обернулась паперть,
А вокруг вороны и каменный забор.
Десять миль спускались белые собаки,
Повстречав на блюде цепь и конуру,
Пусть тиран закончит как шакал на плахе,
Окропив признание кровью поутру.
Пусть контужен болью вознесенный к небу,
Не придет на помощь старый казнокрад,
Стражники над чертом от рождения слепы,
С каждым вздохом ближе к слабоумным ад.
Ждут гостей
Рыла слабоумных тонут в промежутках
Жижи непотребья и каменных гвоздей,
В голубых гробах хоронят проституток,
Видно в мавзолее новых ждут гостей.
Спорить бесполезно — глупость прародитель
Черных, как несчастье, демонов судьбы,
Пожирает души местный повелитель,
А его соперник наложил в штаны.
Цель обычной жизни — нагрести поленьев…
Коль ты у корыта, так хлебай скорей!
Хрюкают нескладно миллионы звеньев
Вечных и незыблемых родовых цепей.
Жижи непотребья и каменных гвоздей,
В голубых гробах хоронят проституток,
Видно в мавзолее новых ждут гостей.
Спорить бесполезно — глупость прародитель
Черных, как несчастье, демонов судьбы,
Пожирает души местный повелитель,
А его соперник наложил в штаны.
Цель обычной жизни — нагрести поленьев…
Коль ты у корыта, так хлебай скорей!
Хрюкают нескладно миллионы звеньев
Вечных и незыблемых родовых цепей.
Звук
Истошный звук тревожит пламя,
Кряхтит безглазый за горой,
Горит на рее черным знамя,
И небо брызгает слюной.
Замолк на миг подранок ясень
И черт изверг свой яд на грех,
Жесток мой кормчий и опасен,
Плюя презрительно на всех.
Из окон светом бьют на отмаш,
Мол, им мешают отдыхать,
Спокойный сон теперь как роскошь,
Все время хочется бежать.
Надеждой взращивают вирус,
Как слабоумие — итог,
И время будто во тьме сбилось,
И взор отверг от мира Б-г.
Кряхтит безглазый за горой,
Горит на рее черным знамя,
И небо брызгает слюной.
Замолк на миг подранок ясень
И черт изверг свой яд на грех,
Жесток мой кормчий и опасен,
Плюя презрительно на всех.
Из окон светом бьют на отмаш,
Мол, им мешают отдыхать,
Спокойный сон теперь как роскошь,
Все время хочется бежать.
Надеждой взращивают вирус,
Как слабоумие — итог,
И время будто во тьме сбилось,
И взор отверг от мира Б-г.
Честность
Без завтрака остались дети,
Нет денег, чтобы их кормить,
Больных чумой уже две трети,
В казне нет средств, чтобы лечить.
Рабы себе копают ямы,
Жилплощадь, строят, как никак,
Идут работы, скажем, вяло.
Кто виноват? Иван дурак!
Дрожат от злости духа скрепы,
Кругом фашисты и враги,
Угрозы Запада нелепы,
Не знают страха батраки.
Важнее цели только честность,
Она как лестница наверх.
И честным лишь подвластна вечность,
Соврать не даст мне Ротенберг.
Нет денег, чтобы их кормить,
Больных чумой уже две трети,
В казне нет средств, чтобы лечить.
Рабы себе копают ямы,
Жилплощадь, строят, как никак,
Идут работы, скажем, вяло.
Кто виноват? Иван дурак!
Дрожат от злости духа скрепы,
Кругом фашисты и враги,
Угрозы Запада нелепы,
Не знают страха батраки.
Важнее цели только честность,
Она как лестница наверх.
И честным лишь подвластна вечность,
Соврать не даст мне Ротенберг.
Онемели
Онемели бледные деревья,
Ветер стих уж, сыро и темно,
Птицы сбрасывают перья,
Кормчий выглянул в окно.
Разразился гневом провожатый,
Нет прощения больше никому.
В пионерском лагере вожатый
Объясняет детям что к чему.
Каждый сущий сам себя боится,
Каждый раб готов себя продать.
Эх же, угораздило родиться
В месте где на всех и все плевать!
Морды падают, как снежные лохмотья,
Рвутся уши, как желтая трава,
Поглощают падших подворотни,
Омывает грешников вода.
Ветер стих уж, сыро и темно,
Птицы сбрасывают перья,
Кормчий выглянул в окно.
Разразился гневом провожатый,
Нет прощения больше никому.
В пионерском лагере вожатый
Объясняет детям что к чему.
Каждый сущий сам себя боится,
Каждый раб готов себя продать.
Эх же, угораздило родиться
В месте где на всех и все плевать!
Морды падают, как снежные лохмотья,
Рвутся уши, как желтая трава,
Поглощают падших подворотни,
Омывает грешников вода.
Не обвал
В руинах замок, но это не обвал,
А лишь испуг истошной нервной масти.
Никто из слуг еще не осознал
О том, чего же ждать от этой власти.
Хотя и так все ясно без прикрас,
С небес на землю суждено спуститься,
Вкусить Христа и совершить намаз,
И внемлить странным небылицам.
Столпов четыре, а пятый — это хвост,
Поймать его собаке не удастся.
И нет травы, как нет и папирос,
Осталось сесть и тихо обосраться.
А лишь испуг истошной нервной масти.
Никто из слуг еще не осознал
О том, чего же ждать от этой власти.
Хотя и так все ясно без прикрас,
С небес на землю суждено спуститься,
Вкусить Христа и совершить намаз,
И внемлить странным небылицам.
Столпов четыре, а пятый — это хвост,
Поймать его собаке не удастся.
И нет травы, как нет и папирос,
Осталось сесть и тихо обосраться.
Цербер
Прирученный цербер с цепей сорвавшись,
Стал рвать на части верных сторожей.
С трибун смотрели люди улыбавшись,
Сверкнув сарказмом тысячи ножей.
Отвесно вниз уходит поезд бедствий,
Все пассажиры в предвкушении пиздеца.
Предугадать не трудно всех последствий…
Эй, кочегар, подбрось-ка говнеца!
Никто не скажет как заткнуть прорехи,
Никто не знает чем и для чего…
Злой кормчий ищет способ съехать,
Естественно, не взяв с собою никого.
Не стоит слать врагам своих проклятий,
Рабы в неволе жалки и смешны,
Им суждено подохнуть в обруче объятий
Безжалостной и чокнутой страны.
Стал рвать на части верных сторожей.
С трибун смотрели люди улыбавшись,
Сверкнув сарказмом тысячи ножей.
Отвесно вниз уходит поезд бедствий,
Все пассажиры в предвкушении пиздеца.
Предугадать не трудно всех последствий…
Эй, кочегар, подбрось-ка говнеца!
Никто не скажет как заткнуть прорехи,
Никто не знает чем и для чего…
Злой кормчий ищет способ съехать,
Естественно, не взяв с собою никого.
Не стоит слать врагам своих проклятий,
Рабы в неволе жалки и смешны,
Им суждено подохнуть в обруче объятий
Безжалостной и чокнутой страны.
Гадко
Не нужно думать долго,
Здесь это не в почете.
Живущие условно,
Как птицы в перелете.
И дни уходят в яму, — В невидимую бренность.
Дорога ведет прямо
В зловонную промежность.
Надежда умирает
И это, как не странно,
Гадалки нагадают,
Чтоб это стало тайной.
Совсем не жалко вздоха
И выдоха не жалко.
Еще не слишком плохо,
Лишь нестерпимо гадко.
Здесь это не в почете.
Живущие условно,
Как птицы в перелете.
И дни уходят в яму, — В невидимую бренность.
Дорога ведет прямо
В зловонную промежность.
Надежда умирает
И это, как не странно,
Гадалки нагадают,
Чтоб это стало тайной.
Совсем не жалко вздоха
И выдоха не жалко.
Еще не слишком плохо,
Лишь нестерпимо гадко.
© Работает на ...