Ждут гостей

Рыла слабоумных тонут в промежутках
Жижи непотребья и каменных гвоздей,
В голубых гробах хоронят проституток,
Видно в мавзолее новых ждут гостей.

Спорить бесполезно — глупость прародитель
Черных, как несчастье, демонов судьбы,
Пожирает души местный повелитель,
А его соперник наложил в штаны.

Цель обычной жизни — нагрести поленьев…
Коль ты у корыта, так хлебай скорей!
Хрюкают нескладно миллионы звеньев
Вечных и незыблемых родовых цепей.

Звук

Истошный звук тревожит пламя,
Кряхтит безглазый за горой,
Горит на рее черным знамя,
И небо брызгает слюной.

Замолк на миг подранок ясень
И черт изверг свой яд на грех,
Жесток мой кормчий и опасен,
Плюя презрительно на всех.

Из окон светом бьют на отмаш,
Мол, им мешают отдыхать,
Спокойный сон теперь как роскошь,
Все время хочется бежать.

Надеждой взращивают вирус,
Как слабоумие — итог,
И время будто во тьме сбилось,
И взор отверг от мира Б-г.

Вон

Глупость — привилегия бездушных,
Жаль, но их полным полно везде.
Рыбам в луже нестерпимо душно,
Бремя клонит страждущих к земле.

Не рожденных смоет черной лавой.
Тот, кто ищет крест — всего лишь клон.
Вместо крови плещется отрава
Будто зов — никчемным выйти вон.

Честность

Без завтрака остались дети,
Нет денег, чтобы их кормить,
Больных чумой уже две трети,
В казне нет средств, чтобы лечить.

Рабы себе копают ямы,
Жилплощадь, строят, как никак,
Идут работы, скажем, вяло.
Кто виноват? Иван дурак!

Дрожат от злости духа скрепы,
Кругом фашисты и враги,
Угрозы Запада нелепы,
Не знают страха батраки.

Важнее цели только честность,
Она как лестница наверх.
И честным лишь подвластна вечность,
Соврать не даст мне Ротенберг.

Онемели

Онемели бледные деревья,
Ветер стих уж, сыро и темно,
Птицы сбрасывают перья,
Кормчий выглянул в окно.

Разразился гневом провожатый,
Нет прощения больше никому.
В пионерском лагере вожатый
Объясняет детям что к чему.

Каждый сущий сам себя боится,
Каждый раб готов себя продать.
Эх же, угораздило родиться
В месте где на всех и все плевать!

Морды падают, как снежные лохмотья,
Рвутся уши, как желтая трава,
Поглощают падших подворотни,
Омывает грешников вода.

Не обвал

В руинах замок, но это не обвал,
А лишь испуг истошной нервной масти.
Никто из слуг еще не осознал
О том, чего же ждать от этой власти.

Хотя и так все ясно без прикрас,
С небес на землю суждено спуститься,
Вкусить Христа и совершить намаз,
И внемлить странным небылицам.

Столпов четыре, а пятый — это хвост,
Поймать его собаке не удастся.
И нет травы, как нет и папирос,
Осталось сесть и тихо обосраться.

Цербер

Прирученный цербер с цепей сорвавшись,
Стал рвать на части верных сторожей.
С трибун смотрели люди улыбавшись,
Сверкнув сарказмом тысячи ножей.

Отвесно вниз уходит поезд бедствий,
Все пассажиры в предвкушении пиздеца.
Предугадать не трудно всех последствий…
Эй, кочегар, подбрось-ка говнеца!

Никто не скажет как заткнуть прорехи,
Никто не знает чем и для чего…
Злой кормчий ищет способ съехать,
Естественно, не взяв с собою никого.

Не стоит слать врагам своих проклятий,
Рабы в неволе жалки и смешны,
Им суждено подохнуть в обруче объятий
Безжалостной и чокнутой страны.

Гадко

Не нужно думать долго,
Здесь это не в почете.
Живущие условно,
Как птицы в перелете.

И дни уходят в яму, — В невидимую бренность.
Дорога ведет прямо
В зловонную промежность.

Надежда умирает
И это, как не странно,
Гадалки нагадают,
Чтоб это стало тайной.

Совсем не жалко вздоха
И выдоха не жалко.
Еще не слишком плохо,
Лишь нестерпимо гадко.

Не нужно думать

Сегодня барин был важнее жизни,
Важнее смерти одна лишь суета.
Пожрать дерьма с лопаты смердам лишь бы,
Да свою жопу подставить для пинка.

Не нужно думать будто это низко,
Таков уж промысел кромешной пустоты.
Кричит гроза — комета уже близко,
Идиотизм разрушил все мосты.

И пятый столп пришел из ниоткуда
И мракобесие как ода всем богам.
По три рубля лекарство от испуга
И матерь божья пошла уж по рукам.

Утро опрокинулось

Утро опрокинулось лапами злодея,
Светит бренным именем зеленый семафор,
На столе искрится угрозами психея,
Разрешить пытаясь в голове затор.

Сверлят сверла чресла каменного зверя,
Но сотканным из дерева на шум давно плевать,
И не наступивши утекает время,
Значит, скоро грезам тленным умирать.

Двадцать лет минуло с давней черной сечи,
Но хитрые изгои всегда идут в обход.
Рад бы я забыть позорные их речи,
Уж достал до боли переклятый род!